Список альбомов:



Петров грех

Не пропоет петух сегодня,

как ты трижды отречешься,

что не знаешь меня.

(Лука 22; 34)

Мы вышли из ворот Свято-Троицкого монастыря, того самого, который потом стал тюрьмой и подошли к грузовику. Нас подсадили в металлический холодный короб и когда захлопнули дверь, заскрипев несмазанными петлями, мы оказались в полной темноте. Машина тронулась, дернувшись резко, и мы от неожиданности повалились куда-то в темноту. В падении я больно ударился локтем о край какого-то видимо железного ящика и непроизвольно вскрикнул. Мой спутник молчал и только кряхтел, барахтаясь в полах рясы.

- Владыка, - позвал я, нащупав, наконец, ящик и кое-как на него примостившись, - где ваша рука?

Вопрос звучал глупо, потому что он тоже не мог знать, где моя рука. На самом деле я не знал, как спросить сильно ли он пострадал в падении на железный пол. Я нагнулся и нащупал его все еще беспомощно лежавшего на холодном железе. Потянув за кашемировое пальто со всей силой, какая еще оставалась после двухчасовых побоев с единственным вопросом «где золото?», мне удалось помочь ему подняться и сесть возле меня. В машине было так же холодно, как и на улице, крещенские морозы стояли уже третью неделю и от их проникновения трещали стены рубленых домов, потому морозы и прозвали трескучими.

Почему-то вспомнилась Троица последнего для нас года, когда по традиции на престольный праздник все вместе шли крестным ходом вокруг стен монастыря, мужской монашеский хор пел тропари, и мы пели вместе с ними. Мужики все оделись в белые рубахи на выпуск, расшитые орнаментом. Все с иконами и хоругви блестели на солнце, такая неподдельная и безмятежная радость светилась на лицах, какой, пожалуй, не было до начавшихся гонений. Люди словно бы понимали, что идут вот так открыто в последний раз, а когда будет следующий никому, кроме Бога не ведомо.

Я уже более трех лет трудился секретарем у епископа Митрофана, ещё с тех пор, когда он был архимандритом и жить от матери перебрался в монастырскую келью. Точнее это была не келья, а комната в том же крыле где размещались архиерейские покои. С наступлением тяжелых времен владыка переехал в монастырь, архиерейский дом отобрали и сделали в нем сначала штаб реввоенсовета, а потом горисполком. Куда нас везли, мы не знали. Наступило какое-то равнодушное состояние, которое иначе как отупением не назовешь. Я не переживал за себя, а больше беспокоился за владыку, ему уже было шестьдесят три.

Владыка говорил мне когда-то, что и не мечтал о высоком назначении. В детстве на него оказал влияние пример дяди – простого сельского священника, прослужившего на одном приходе полвека, кроткого и всегда готового помочь любому. После смерти отца, дядя принял на себя заботы об его воспитании. Всего через несколько месяцев после посвящения в епископский сан последовало вынужденное отречение Николая II, и с этого момента Церковь лишилась государственной защиты.

Мы вместе с владыкой завтракали и гуляли по монастырскому садику, смотрели с холма, на котором стоял монастырь на крестьянские домики и извилистую речку среди густой луговой травы – пейзаж, раскинувшийся в низине. Казалось бы, ничего не могло нарушить эту идиллию. Но вот, по нашим грехам в Питере произошел переворот, как пожар он охватил Москву, Екатеринбург, Пермь и все крупные города России. Самым неожиданным во всем этом было отречение от престола императора Николая и невесть почему развернувшиеся повсеместно гонения на Церковь.

Я прибежал тогда в покои владыки, благословился и как был впопыхах, выпалил:

- Вчера убили владыку Андроника, красные увезли его в неизвестном направлении ночью и потом он исчез…

Владыка, помню, перекрестился, сложил руки на коленях, и только подрагивающие пальцы, перебиравшие четки из серого камня выдавали в нем крайнее волнение:

- Будем готовиться пострадать за Христа. Скоро значит и наша очередь придет.

Но мы прожили относительно спокойно ещё немного времени и вот, наконец, этот страшный день наступил. По моей информации ГубЧеКа давно вело наше дело, а давно, в наше время было и месяц, обычно расстреливали без суда и следствия за любое слово, сказанное в адрес новой власти и даже не сказанное. Мы быстро поняли, что власть, которую, перешептываясь, называли жидовской, шутить не станет и положит на кровавый алтарь революции любого, кто посягнет на новый порядок. Красный террор осуществляли вчерашние прихожане наших же храмов, и можно было только удивляться, откуда у них вдруг взялось столько жестокости. Они здесь крестились, венчались и отпевали своих близких, а теперь эти же церкви и грабили. Никто из оставшихся здравомыслящих людей не мог понять, что произошло с остервенившимся народом.

- Страна победившего материализма. – Сказал как бы сам себе владыка.

- Вы думаете это надолго? – Спросил я и пожалел в душе, что не вижу его лица. Потом вспомнил, что оно разбито.

- Наверно. Не похоже, что это быстро кончится.

Через много лет я убедился, что владыка был абсолютно прав. Но тогда, в холодную зиму этого  страшного для всех нас года, мы еще не были уверены в победе одичавших пролетариев. Было очень холодно, и я начинал дрожать мелко, как какой-то зверек, встретившийся с большой опасностью и от страха прижавшийся к земле. Никакой видимости не было, глаза не могли привыкнуть к кромешной темноте. Чернота была осязаема как ком черной ваты.

- Ты что, Петя, дрожишь? – Владыка называл меня Петей, только когда не было посторонних, а при людях всегда Петр.

- Так холодно же владыка, - сказал я очевидную вещь и при этом у меня зубы выстукивали мелкую дрожь.

- Это от страха больше. – Спокойно, как на семинарской лекции сказал он.

Меня поразил и одновременно успокоил его голос, в эту минуту он показался мне таким же дорогим, как голос матери в детстве. Я не только начал успокаиваться и перестал концентрироваться на жутком уральском холоде, но вдруг нахлынули воспоминания, и на какое-то время я словно бы выключился. Вспомнилась мне давно умершая моя бабушка в строгом белом платке и темно-синей юбке, в мелкий белый цветочек. Уже в шесть часов утра она зажигала свечку и молилась в красном углу на образа. Я просыпался иногда на теплой русской печи и смотрел, как она делает земные поклоны. Бабушка перешла в православную церковь из старообрядцев, поэтому всегда очень тщательно исполняла все правила и когда молилась и когда постилась. К хлебу бабашка относилась как к святыне и даже крошки не смахивала тряпкой, а собирала пальцем и съедала их. Бабушка пекла оладьи в русской печи рано утром. Это были совсем не такие оладьи, к которым мы привыкли, а белые, пухлые, чуть подрумянившиеся с самого верха и совсем не жирные. Такие вкусные оладьи другие бабушки не только не умели печь, но и вообще не представляли, как их стряпать. Я вышел из своих приятных воспоминаний похожих на забытье и вновь оказался в холодной утробе грузовика ревущего всей мощью двигателя, когда он буксовал в снегу или взбирался в занесенную снегом гору. Это были еще первые грузовики.

На Урале владыка Митрофан был известным человеком, дружил с архиепископом Андроником, много ездил и служил по приходам и в свои шестьдесят три года был очень деятельным. Именно такие известные люди попали под удар первыми. Коммунисты понимали, что нужно обезглавить епархии и, лишив их управления, они быстро дезорганизуют верующих.

Когда начались массовые конфискации церковного имущества, очень похожие на простой грабеж, и расправы над жителями, повсюду появились анонимные листовки, призывающие к сопротивлению большевикам. Чтобы избежать обвинений в причастности к их распространению часть городских священников заявила о своей «лояльности по отношению ко всем гражданам». И тогда епископ Митрофан организовал собрание и обратился к духовенству: «С великой грустью прочитал я журнал пастырского собрания. – Сказал он. - Пастыри Церкви, служители идеалам христианства выражают лояльность всем гражданам без различия, в том числе и проявившимся среди нас, к глубокому сожалению, людям, отторгшимся от единства веры с нами, насильникам и грабителям, наполнившим город наш грабежами и убийствами. Куда пошли 500 000, отнятых у граждан города? Где хлеб, обещанный им? С негодованием отвергнув обвинение в том, что будто бы вы призывали к вооруженному восстанию против бандитов и избиению их, вы в то же время должны были, как пастыри, как соль земли, как свет мира, высказать свой нравственный суд насильникам и грабителям, выразить свое негодование и порицание. Обращаюсь с сим призывом к иерейской совести всякого из вас. Не посрамите моей совести пред вами скорбящей «о вашем искушении от врага». На собрании было вынесено новое суждение по отношению к власти, естественно, мы теперь ждали ответа.

Однажды, я задержался с утра в городе по своим делам, а когда пришел, то увидел в прихожей на вешалке хорошего качества длинное пальто, шляпу, а внизу, дорогие туфли. Должно быть, к владыке пришли гости. В столовой сидел мужчина со светлой аккуратно постриженной бородкой, в костюме и даже на гладком лице которого угадывались черты столичного интеллигента. Он о чем-то тихо рассказывал владыке, я хотел уже выйти, но владыка Митрофан заметив меня, махнул рукой. Я подошел ближе и сел на маленькой табуреточке, так, что было слышно, о чем они говорят. Мужчина кивнул мне головой в знак приветствия и продолжил: «Двадцать первого ноября семнадцатого года выступал Боголепов из наркомата Финансов о запрещении выдачи средств церковным учреждениям. На заседании Совнаркома двадцать седьмого ноября рассматривали письмо иудушки, священника Галкина с предложением своих услуг Совету Народных Комиссаров по отделению церкви от государства и ряде других областей. Совнарком вызвал Галкина для переговоров и рассмотрел возможность его привлечения к активной деятельности и дали ему какой-то пост. Галкин стал одним из авторов Декрета об отделении Церкви от государства. Одиннадцатого декабря был утвержден декрет о переходе церковно-приходских школ в ведение Государственной комиссии по просвещению. На том же заседании, вместе с наркомом Просвещения Луначарским, присутствовал и отец Михаил Галкин, и член Коллегии наркомата Юстиции Стучке. Им было поручено выработать план действий по отделению Церкви от Государства».

Когда гость ушел, владыка долго размышлял над его словами, видно было, что ему не по себе. Факт появления во власти духовенства предавшего своих же собратьев не предвещал ничего хорошего.

В те тревожные месяцы, когда случился переворот, мы еще надеялись, что все как-то встанет на свои места и предположить не могли, что никогда уже не увидим золотых куполов и не услышим звона колоколов нашего монастыря.

Епископ Митрофан был высоким с длинными вьющимися густыми седыми волосами, он их никогда не постригал, а заправлял за ворот подрясника. Он стал хорошо известен в России за свою непримиримость к новой власти и потому, все понимали, что дни его сочтены и арест, это только дело времени.

Из России, с разных мест, приходили тревожные сведения об издевательствах и убийствах священнослужителей. Очень много рассказывали о зверствах против верующих на юге России, где шла борьба новой власти против казачества как враждебного класса.

 Священник станицы Владимирской Александр Подольский, пятидесяти с лишним лет, окончивший университет по юридическому факультету, был зверски убит за то, что служил молебен перед выступлениями своих прихожан-казаков против красноармейцев. Перед тем, как его убили, его долго водили по станице, глумились и били его, а потом вывели за село, изрубили его и бросили на свалочных местах, запретив кому бы то ни было его хоронить. Один пожилой прихожанин, желая оградить тело покойного от растерзания его собаками, ночью прошел туда и стал его закапывать, но был замечен пьяными красноармейцами, был тут же изрублен и брошен там же. Священник станицы Усть-Лабинской Михаил Лисицын, около пятидесяти лет, убит, причем перед убийством ему накинули на шею петлю и водили по станице, глумились и били его, так что под конец он уже сам, падая на колени, молил, чтобы поскорее с ним покончили. Жене его пришлось заплатить 600 рублей, чтобы ей разрешили его похоронить. Священник станицы Незамаевской Иван Пригорский, сорока лет, направления крайне левого, в великую субботу выведен из храма на церковную площадь, где с руганью набросились на него красноармейцы, избили его, изуродовали лицо, окровавленного и полуживого вытащили за станицу и там убили, запретив хоронить. Рассказам о зверствах красноармейцев не было числа, кругом лилась кровь, людей убивали за одну фразу, без суда и следствия, в пьяном бреду.

Ехали довольно долго, а может быть, так казалось в беспроглядной темноте и лютом холоде. Наконец машина остановилась. Появился синеватый лунный свет, и я увидел в щель будки, как из кабины выбирались красноармейцы, набившиеся туда как сельдь в бочку.  О чем-то разговаривая, они разминали затекшие ноги, прыгая по скрипучему снегу. Загремели задвижки и дверь фургона распахнулась. После абсолютной темноты, лунный свет показался ярким солнечным.

- Выходите, - крикнул один из красноармейцев в серой бараньей ушанке.

Я помог владыке Митрофану подняться и, спрыгнув первым, поддержал немолодого уже и избитого человека. Мы стояли среди белых сверкающих снегов. Над нами сияло нереально яркими звездами небо. На горе выстроились черные деревянные домики крестьян. Сверху они были укрыты  белыми пушистыми  шапками снега. Мы стояли на замерзшей реке. Кама уходила под лед в середине октября и в это время толщина льда была уже такая, что спокойно выдерживала машину. На противоположной стороне от деревни за рекой, выстроился цепью непроницаемой чернотой еловый лес. Кроме тех, кто арестовывал нас и конвоировал сюда, здесь уже ждали другие люди одетые разношерстно. Кто в шинелях, другие в черных полупальто, третьи в перепоясанных ремнями желтых некрашеных тулупах. Они, видимо, только что перестали работать, так как, несмотря на сильный мороз, от них валил пар и мокрые от пота чубы прилипли ко лбам. Они вырубили большую прорубь, из которой как из котла валил клубами пар, и теперь стояли не далеко и курили самокрутки.

- Зачем они привезли нас сюда? – Недоуменно спросил я, хотя и сам начинал догадываться.

- Наверно расстреляют и утопят в проруби. – Сказал владыка так, как будто это было естественным делом. – Но ты Петя не бойся, молись Богу.

К нам подошел красноармеец в бараньей шапке и обмотках и приказал идти к проруби. Прорубь вблизи блестела шелковой переливистой завораживающей чернотой и в ней отражались звезды. Мужчина в фуражке, несмотря на дикий холод, явно старший, по уверенному поведению, достал из портфеля какой-то лист бумаги и забросил портфель в кабину. Он потирал свои красные уши и постукивал друг о друга яловыми офицерскими сапогами как колотушками.

Свет ясных звезд отражался от снега, и всё было хорошо видно вокруг. Человек в фуражке поднес близко к глазам лист и прочитал четким голосом, в котором угадывались долгие годы военной службы:

«Именем военно-полевого суда штаба III армии, приказываю товарищу Воробцову произвести расстрел епископа Митрофана за злостную революционную пропаганду и отказ от сотрудничества с рабоче-крестьянской армией.

Председатель чрезвычайной комиссии по разгрузке мест заключения Харитонов. Член комиссии: Малков. Секретарь: Лепсис».

- Товарищи большевики! – Крикнул высоким баритоном Воробцов. – Перед вами не просто контрреволюционер, пред вами враг идей грядущего коммунизма. Он не только противится будущей жизни, в которой никогда не будет больше рабов, но и хочет сохранить власть попов, которые много лет замутняли вам ум. Но царская власть пала, и религия перестала быть служанкой царизма. Этот контрреволюционер не достоин быть просто расстрелянным. Товарищ Харитонов поддержал мое предложение утопить его в реке. Пусть сам испытает как хорошо быть в крещенской купели, пусть его спасет, товарищи, Бог, в которого он верит!

Я случайно поднял глаза на снежную гору, и увидел среди черных изб тени робких людей. Это не были коммунисты, они стояли поодиночке и по двое, простые люди, узнавшие, что сейчас здесь будут казнить епископа Митрофана. И чувство, что мы не одиноки, как-то взбодрило мой сломленный дух. «Давай!», - крикнул Малков и неожиданно развернувшись, ударил владыку кулаком в лицо. Владыка отлетел назад и упал на спину, больно ударившись спиной о куски выдолбленного льда. Он громко вскрикнул, из носа потекла кровь. Красноармейцы быстро поставили его на ноги, бархатная синяя скуфья осталась лежать на льду.  

Только теперь я начал понимать, что же они собирались с ним сделать. Солдаты начали рвать на епископе одежду, почти молча, иногда только вылетали ругательства. Страшная картина будущей казни раскрылась перед моими глазами.

- Что вы делаете! – Закричал я и, потеряв всякий страх, бросился спасать старого человека, которого собирались оставить раздетым на морозе. Но я не добежал, кто-то ловко сунул мне в ноги приклад так, что я с разбегу рухнул на острые ледяные углы, разбросанные вокруг проруби. Меня начали пинать безо всякой жалости, попадая и в лицо, и в живот, а потом кто-то сильной рукой схватил меня за волосы как собаку за загривок и, приподняв, посадил, это был Воробцов. Я почти потерял сознание, но Воробцов плеснул мне пригоршней ледяной обжигающей воды в лицо, и я словно вынырнув из проруби начал хватать ртом воздух.

- Говори! – Закричал он своим металлическим голосом. – Это враг народа! Повторяй: это враг народа!

- Не-е-т. – Казалось, крикнул я, но вместо этого будто зарычал.

- Говори! – Ещё страшней закричал Воробцов. – Скажи да! Он враг народа?!

Я замотал головой и, взглянув на владыку, увидел, что он уже в одних белых подштанниках, босиком стоит на льду и дрожит, точнее, трясется всем телом. Воробцов начал бить меня, как только мог и бил до тех пор, пока я опять не начал терять сознание. Он вновь поднял меня за волосы, левый глаз затек и перестал видеть, губы опухли, словно два толстых кровавых червя. Воробцов наклонился ко мне и сказал тихо: «Не заставляй его страдать, слышишь? Я не дам ему умереть, пока ты не признаешь, что он враг рабочего народа. Скажи только «да» и всё, он перестанет мучаться». Я не знал, что Воробцов обманул меня.

- Он враг народа, да?! – Крикнул чекист раздельно, почти по слогам.

- Да-а! – вырвался из моего рта нечленораздельный рев.

- Молодец! – Усмехнулся он и отпустил мои волосы. Голова бессильно упала на лед, но я не чувствовал боли или холода. Теперь, всё происходящее я видел под углом, лежа на льду.

Одни красноармейцы теперь заплетали волосы епископа в косички, связывали их между собой, так, что получились петли. Другие притащили оглоблю, чтобы продеть под волосы и приподнять таким способом свою жертву на воздух. Вокруг снег был заляпан яркими пятнами крови, нашей крови. По обе стороны проруби поставили скамейки, на которые встали два человека. Держа шест, продетый под волосы, они стали постепенно опускать владыку в прорубь, с тем, чтобы через полминуты поднять его над нею и снова опустить в ледяную воду Камы. Через 15-20 минут, сменяя друг друга, палачи вытащили его на лед. Тело Владыки Митрофана покрылось льдом толщиной в два пальца, но мученик все еще оставался жив. О таких пытках я слышал через два с половиной десятка лет, когда фашисты превратили в ледяную глыбу, русского генерала Карбышева поливая его из шланга. Красные вновь приподняли неподвижного покрытого льдом человека, ещё не тело, а живого человека, и вновь опустили его в прорубь. Двое взяли в руки колья, валявшиеся тут же рядом и стали топить владыку Митрофана, сильным течением его затащило под лед. Многочисленные люди, среди которых были и верующие, хорошо знавшие замученного епископа, видели весь этот ужас.

 

***

«Я описал историю, которой был свидетелем. В этом 1972 году, мне уже исполнилось 82 года и я чувствую, что мне его не пережить. Исповедоваться негде, в районе нет действующей церкви, а до областного центра, где есть, говорят, еще два храма, мне не доехать. Всю свою жизнь я молил Бога,  простить меня за тот страшный год, в который многие люди отпали от веры, погибли сразу или долго мучились в тюрьмах. Развитой социализм, в который мы сейчас живем, кажется, будет продолжаться вечно. Я пережил все, что способен, наверно вынести человек. Вместе с последними распоряжениями по своему завещанию и похоронам, прилагаю этот рассказ. Отдайте его священнику, который будет меня отпевать. Отпеть завещаю заочно, так как священника здесь не найти, но до сорокового дня. На том дневник заканчиваю, больше нечего писать, и сил  тоже нет.

 Раб Божий Петр, бывший келейник и секретарь епископа Митрофана».      

 

 

2009-10 г.г.



Комментарии

Заголовок комментария:
Ваш ник:
Ваш e-mail:
Текст комментария:

Введите текст на картинке
обновить текст